grey_dolphin: (Default)
[personal profile] grey_dolphin
Один международный научный журнал обратился ко мне с просьбой отрецензировать рукопись статьи о концепте "суверенной демократии" в России в 2000-е годы. Я отказался - и тема мне не близка, и других дел полно. Но у журнала есть такая опция: предложить рецензента взамен себя. Подумал о том, что В.Ю.Сурков мог бы вполне себе выступить в роли рецензента такой рукописи (правда, не берусь судить, как у него с английским языком). Но, поскольку адреса электронной почты Суркова я не знаю, то и рекомендовать его как рецензента я не смог. Peer review от идеолога "суверенной демократии" не состоится :)

Работающая мать

Sep. 20th, 2017 07:15 am
kondratea: (Default)
[personal profile] kondratea
Позор для семьи:)и несмотря на это  )
Ну, покатились! У неё и дальше большие творческие планы:) 
 
grey_dolphin: (Default)
[personal profile] grey_dolphin
Парадоксальным образом, пресловутый "советский простой человек", описанный Левадой и его последователями, равнозначен не только тому явлению, которое "продвинутые" постсоветские граждане называют словом "совок". Дискуссии американских интеллектуалов про представителей white working class, которые голосовали за Трампа, описывают данную категорию своих сограждан едва ли не в той же самой системе координат...
kondratea: (Default)
[personal profile] kondratea
 А не пропустили ли мы некоторые дни рождения в эти выходные? Поздравляю именинниц!  ) Риммус, кажется, родилась 16го, если я правильно помню (мои соцсети что-то мне не подсказывают - видимо, скрывают тактично возраст:). 

Кроме неё, поздравляю с днем рождения юзеров [livejournal.com profile] ljush и [livejournal.com profile] vahrus - девочки, мы тут давно собрались и хорошо сидим, пусть у вас будут только хорошие впечатления как от жизни, так и от виртуальной жизни! 


Всех с сентябрьскими, осенними праздниками - и осенними прекрасными цветами, занятиями и фруктами! 


Кривые ручки

Sep. 17th, 2017 04:26 pm
kondratea: (Default)
[personal profile] kondratea
 Я знаю, что от школьных фотографий ждать много не приходится -Но уже и мало не приходится!  )Кому интересно - у меня еще много Колей и Фенечек выложено на моем фликере.

 
kondratea: (Default)
[personal profile] kondratea
Или "дети говорят". ерунда всякая  )В Мегазоне Феня не пошла на вторую половину забега. "Надоело стрелять. Мне кажется - я не люблю стрелять. Особенно - в людей". Разумно, чего, и может быть - хоть один пацифист-то да мне удастся? 

И, чтобы два раза не вставать. Из привезенного из Голландии копеечного "слайма" (модная среди детей липучка) Феня тотчас слепила копию своей жилетки-толстовки. Лепила с натуры - положила перед собой и копировала: 

Untitled

Поближе - все детали скопированы, как смогла: 
Untitled

Странно видеть в близком человеке пробивающуюся "не твою" креативность. Вообще не представляю, чтобы мне такая копия пришла бы в голову. 
grey_dolphin: (Default)
[personal profile] grey_dolphin
Журналистка задала мне вопрос о том, что я думаю про "промежуточные институты", которые теперь на слуху благодаря докладу Центра стратегических разработок (краткое изложение идей представлено здесь http://www.rbc.ru/newspaper/2017/09/15/59b93e819a794742c91d5a52) Мой ответ состоял из двух частей. Первая - предложения ЦСР вполне естественны в ситуации, когда полноценные реформы госуправления заблокированы: политический класс их попросту боится, не без оснований опасаясь стать жертвой преобразований. Отсюда вполне рациональное стремление не дразнить гусей и попробовать хоть добиться улучшений в нескольких важных сферах, при этом ничего не порушив (по сути, речь идет о том, чтобы обеспечить единообразие правоприменительной практики и ограничить произвол "силовиков", не посягая на все остальное: ОК, можно вывести за скобки вопрос о наличии политической воли для таких изменений). Вторая - проведение частичных "точечных" реформ в некоторых сферах, где вроде бы можно создать что-то худо-бедно работающее, при том, что в остальных сферах ситуация заведомо улучшаться не будет (скорее всего, она лишь ухудшится), едва ли даст желаемые результаты и тем более не приведет к мультипликативным эффектам (то есть, запуск одних худо-бедно работающих механизмов сам по себе не поможет запустить другие). В лучшем случае "промежуточные институты" могут позволить создать очередные "карманы эффективности", что само по себе неплохо, хотя и не слишком изменит общую картину. В худшем - можно получить второе издание давнего монолога Аркадия Райкина:

"- У нас узкая специализация. Один пришивает карман, один - проймочку, я лично пришиваю пуговицы. К пуговицам претензии есть?
- Нет! Пришиты насмерть, не оторвёшь! Кто сшил костюм? Кто вместо штанов мне рукава пришил? Кто вместо рукавов мне штаны пришпандорил? Кто это сделал?
- Скажите спасибо, что мы к гульфику рукав не пришили"

Строительство "промежуточных институтов" в сегодняшней России - это и есть хорошо пришитые пуговицы. Выразительный "образ будущего" России - пиджак с с хорошо пришитыми пуговицами, в котором рукав так и останется пришит к гульфику...

Сериал - шкаф и комод

Sep. 15th, 2017 09:35 am
kondratea: (Default)
[personal profile] kondratea

Наконец-то преамбулу додавила, можно и к делу:) 

очень много букв и картинок )

Футболки традиционно втыкаем торчком, чтобы можно было видеть - что на ней нарисовано. Остальное, честно говоря, без особого порядка, так как я не надеюсь, что дети его будут поддерживать.

Фенины ящики - точно так же: белье, футболки и блузки, штаны и кофты. В ее ящиках есть разделители, потому что ей надо знать - что откуда быстро брать, она одевается сама.

UntitledUntitledUntitled

Под детскими ящиками вставлена коробка (бывшая из Келы - в которой Коля должен был спать младенцем:), в ней хранятся все наши сумки - дорожные и наши личные.

 

Untitled

Правая вертикаль - до верхних антресолей вся моя, я дожила:) У меня теперь есть штанга (75см), четыре ящика под ней, невысокая выдвижная полка с разделителями (под стеклом), и полка над штангой.

 

Untitled
Сразу скажу, что на полке над штангой, в плоской закрывающейся на молнию коробке, я храню свою офисную несезонную одежду, сложенную сразу с вешалками. Достаю и перевешиваю в какой-то момент осени - сейчас у меня висит все еще летнее.

 

На штанге - одежда, я привычно развешиваю и раскладываю по цветам, так как собираюсь всегда в крайней спешке и хватаю практически на автомате. Кстати, и трусы-лифчики и колготки в комоде развалены по цветам.

Untitled
Слева темное - справа светлое, слева длинное - справа юбки-брюки-жакеты. В середине много белого - это основа моего летнего гардероба. Принцип "свободой полки" всюду соблюдён - я не могу ничего запихивать и выдёргивать насильно, а свою глажку считаю дороже бриллиантов, так как у меня нет ни времени, ни желания гладить. Если уж что отпарено-поглажено, так это обязательно хранить бережно.

 

Untitled
На полке, отделяющей штангу от нижних ящиков, под стеклом, лежат только ремни и пояса, по цветам, как обычно.

 

 

Ящики, сверху вниз: майки и футболки, кофты и трикотаж, платья, штаны.

UntitledUntitledUntitledUntitled

Все они развалены стопками по цветам - обратите внимание, что я предпочитаю как можно меньше складывать. Еще футболки и кофты я согласна складывать "традиционным" способом, прямоугольником вырезом вверх, а остальное стараюсь выкладывать продольными "полосками".

 

В моих ящиках нет разделителей (я и так помню - что я хочу куда класть), но я втыкаю свернутые рулоном мягкие вещи (микрофибровые майки и комбинации, вискозные домашние брюки), чтобы разделить стопки и цвета - и чтобы не глядя их находить.

 

Вот столько я успела насочинять за 2,20ч перелёта - это рассказывает практически про всю нашу с мужем и детскую одежду,а продолжение, как водится, следует! 

kondratea: (Default)
[personal profile] kondratea
Чувствую, что ЖЖ нуждается в ожживляже,наполним заботами быт ) но нельзя же все вываливать сразу, без подготовки:) 

 

grey_dolphin: (Default)
[personal profile] grey_dolphin
Коллега NN., профессор одного университета из верхних строчек глобальных рейтингов, на свою беду, приняла участие в процедуре найма на младшую преподавательскую позицию в этом университете. Изначально в short-list были рекомендованы семеро кандидатов-женщин, но NN. предложила обеспечить гендерный баланс, и с ее подачи в short-list включили одного кандидата-мужчину ZZ. Его список публикаций и прочие credentials оказались наиболее весомыми из всех кандидатов, а его пробная лекция - наиболее убедительной, и в результате комиссия единодушно предпочла его всем остальным. ZZ. получил работу, а семеро конкуренток - нет.

После этого найма NN. подверглась осуждению "прогрессивной общественности", наслушавшись немало упреков в свой адрес. Тот факт, что нанятый ZZ. - не гей, не мусульманин, не чернокожий, да еще и к тому же позитивист-"количественник", что называется, added insult to injury. Когда же NN. в защиту своей позиции скромно заметила, что цель найма - academic excellence, что ZZ. с этой точки зрения объективно был самым сильным кандидатом, и что он может принести много пользы университету, кафедре, студентам и ей самой, то ее окончательно и бесповоротно заклеймили позором как "неолибералку". При этом упреки в "неолиберализме" показались NN. особенно несправедливыми.

Я постарался утешить NN., сказав, что сам придерживаюсь тех же подходов к найму на работу, а значит, нас, "неолибералов", как минимум, двое... правда, в тот университет, где работает NN. меня (как и других "неолибералов") теперь, скорее всего, на работу не примут :)
grey_dolphin: (Default)
[personal profile] grey_dolphin
Спорный текст Роберта Нозика, в котором ставится вопрос о том, почему многим интеллектуалам - "кузнецам слов" - присуща, говоря словами Мизеса, "антикапиталистическая ментальность" http://www.inliberty.ru/library/449-pochemu-intellektualam-ne-nravitsya-kapitalizm Нозик утверждает, что антикапиталистические интеллектуалы выходят из "гуманитарных" пай-мальчиков и пай-девочек, которые благодаря своим способностям окружены в школьные годы любовью и лаской родителей и учителей, возносящих их на неоправданную высоту самооценки и претензий. Спускаясь с этой высоты в реальную взрослую жизнь, они испытывают фрустрацию, которая отвращает их от капитализма. Тезис мало того, что не доказанный, но и логически довольно спорный (не говоря уже о том, что на мой взгляд, роль вуза в плане формирования политических взглядов куда более важная, нежели роль школы). Зато, исходя из этой (более чем сомнительной) теории Нозика, было бы легко объяснить, почему эта самая "антикапиталистическая ментальность" не присуща мне самому.

То есть, учился я в школе хорошо и по математике-физике, и по литературе-истории, но каких-либо непосредственных выгод мне тогда это не приносило, да и не могло принести. Я не помню, чтобы родители хвалили меня за хорошие оценки (помню, как ругали за плохие, когда таковые случались), а эмоциональные проявления любви и ласки присущи им не были вовсе (мама неоднократно говорила: "я с детьми не сюсюкаю"). Учителя нашей (более чем средней) школы мне за редким исключением не были интересны, а я порой задавал им неудобные вопросы, на которые нечасто получал ответы. Кроме того, я отдавал себе отчет, что мои хорошие оценки были хороши лишь на фоне одноклассников, значительная часть из которых откровенно не хотела учиться (а кое-кто и не мог). Поэтому учительские похвалы, когда таковые случались, я воспринимал сдержанно, понимая, что где-то в другом месте я бы на похвалы претендовать не мог. С одноклассниками, да и в целом со сверстниками, мои контакты (за редким исключением) были минимальны, с их стороны эти контакты почти исключительно сводились к двум словам "дай списать". За пределами учебы я был настолько заведомо хуже всех сверстников, что "обменный курс" моих решений задач и текстов изложений на любые иные блага был близок к нулю независимо от того, давал ли я списывать или нет, а помимо этих умений во мне не было решительно ничего, привлекавшего внимание окружающих. Более того, до 15 лет я много болел, сдавал работы и задания сразу за недели, а то и месяцы, и оттого начисто выпадал из всей не только школьной, но и социальной жизни.

Однако помимо моих индивидуальных особенностей, важнее была социальная среда, в которой я рос. Хорошая учеба в школе вообще не рассматривалась как путь к жизненному успеху: знакомства и связи считались более важными, а пределом мечтаний по жизни служила работа в сфере торговли и снабжения, но для этого нужен был высокий социальный капитал. Без этих качеств шансы на карьерный рост у еврея в Ленинграде в 1982 году (если только он не супер-одаренный вундеркинд) были близки к нулю, и о том, что мой удел - всю жизнь быть инженером на 120 рублей (и может быть, когда-нибудь повысят до старшего инженера на 140 рублей) независимо от того, хорошо я учусь или нет, слышал по сорок раз на дню. Скажем прямо, завышенной самооценке такая среда ну никак не способствовала.

В результате из школьных лет я не вынес почти никаких позитивных впечатлений, да и в целом число таковых за первые 20 лет жизни можно пересчитать на пальцах одной руки. В силу этих ли особенностей или чего-то иного, к "звериному оскалу капитализма" я относился и отношусь совсем иначе, чем "кузнецы слов" у Нозика. Мои ожидания с детства-юности были максимально приближены к уровню плинтуса: дискриминация, эксплуатация и социальное исключение - это обычное дело, а отсутствие хотя бы одного из этих явлений (а уж тем более всех их сразу) - невероятная удача, похожая на большой выигрыш в лотерею; приятные исключения, подтверждающие правило...
grey_dolphin: (Default)
[personal profile] grey_dolphin
Моя статья 'The Politics of Fear' в готовящемся к печати в издательстве UCL Press двухтомнике Alena Ledeneva et al. (ed.), The Global Encyclopedia of Informality (написана в конце 2015 года):

‘The politics of fear’ refers to a set of strategies used to ensure political control by authoritarian regimes. Unlike bloody dictatorships, which use mass repression of societies at large and/or major social groups (such as those in Soviet Union under Stalin, Nazi Germany, or Cambodia under Khmer Rouge regime), authoritarian regimes rely upon selective repression against those who dare to raise their voice against the regime or those capable of doing so at the earliest opportunity. Selective repression is often demonstrative. Examples include politically driven criminal cases, arrests, forced emigration and exile, torture, the disappearance of people and political assassinations. The repression is used illicitly in the surveillance both of persons and of private correspondence, use of provocateurs, public discrediting and isolation (see also Zersetzung in this volume). Such strategies are not intended primarily to punish the regime’s enemies (although this motivation is also present), but to prevent the spread of oppositional activism beyond the relatively narrow and controllable circle of the regime’s staunch opponents. ‘The politics of fear’ performs the political function of preventive signaling: it demonstrates to the elite and ordinary citizens that manifestations of disloyalty may result in tears, loss and harm. This approach is more cost efficient for the preservation of authoritarian regimes than mass repression, but it requires the skillful application of a variety of tools of political control.

The degree, frequency and extent to which authoritarian regimes use ‘the politics of fear’ depend on specific context. Although commonly ‘the authoritarian equilibrium rests on lies, fear, or economic prosperity’ (Przeworski, 1991: 58-59); the specific configuration is determined by circumstance. The weakening of one of these three political pillars prompts autocrats to shift their center of gravity to the two others. The degree of repression in modern authoritarian regimes is reversely correlated with economic growth. When economic growth is rapid and sustainable, the preference of autocrats is to rely upon cooptation of their real or potential challengers, and to buy the loyalty of elites and fellow citizens. Under such circumstances there may be room for contentious politics on certain issues, but there is no leeway for open displays of discontent towards leaders or regimes as such. However, in circumstances of economic decline, stagnation or recession, autocrats have to replace carrots with sticks and rely upon the weapons of large-scale propaganda (lies) alongside those of selective repression (fear). The choice of strategies of repression is driven by autocrats’ perceptions of threats to their regimes. Threats can be defined both by the overall level of discontent and also by their unpredictability. Moreover, threats are perceived more seriously if they arise from multiple sources, if the opposition presents a number of diverse strategies and includes a variety of forms of protest (especially if the protest involves both peaceful and violent means). However, the most important factor affecting the choice of strategies of repression in authoritarian regimes is the previous successful outcomes of those repressive policies. If in the past repressive measures served as an efficient tool for diminishing threats to the regime’s survival, then the probability of their use in the future increases, as does their scope and intensity.

After Stalin’s death in 1953, the Communist regime ceased to employ a policy of mass repression in the Soviet Union. As a result, it suffered not only the emergence of a dissident movement, but also numerous instances of mass riots, occurring spontaneously in different parts of the country. The extensive use of force for the oppression of the latter (the most well-known case was the Novocherkassk massacre of 1962) was risky for the Soviet political leadership. Consequently, repressive policies underwent certain adjustment and transformed into a model, based upon ‘preventive work’ (profilakticheskaya rabota) designed to prevent the spread of protest movements. The Soviet coercive apparatus established an efficient mechanism of monitoring and intimidation of disloyal citizens. The arsenal of the coercive apparatus included not only the threat of repression and/or career difficulties, but also strategies of cooptation, which included promises of career advancement, material benefits and other rewards for loyalty to the regime.
Late - Soviet citizens perceived the risk of punishment for open anti-regime activism to be high and even those who were critical of the regime preferred to avoid direct confrontation with the authorities. In addition, the Soviet regime used a wide range of ‘active measures’ (aktivnye meropriyatiya) to punish its loudest and most dangerous critics, ranging from expulsion from jobs and de facto bans on professional activity, to the political abuse of psychiatry and forced emigration. Even though the number of political prisoners in the late-Soviet period was relatively low, selective repression and other coercive techniques became pervasive. Thus, Soviet citizens received clear signals that being involved in organized dissent would lead to trouble. Despite a large number of potential sympathisers and the rising disillusionment with the regime among both the Soviet establishment and society at large, the narrow circle of committed dissidents found it hard to broaden their ranks. Dissident tendencies did not lead to a rise in mass protest activism thanks to ‘the politics of fear’, which was reinforced by the memory of the previous Soviet experience of purges and mass repressions. Dissatisfaction with the late Soviet system was expressed in forms other than organized protests, and did not present any major challenge to the Communist regime until the late 1980s. During this period, ‘the politics of fear’ enabled rulers to postpone the risk of mass discontent and to bequeath the emerging problem to their successors.
In post-Soviet Belarus, ‘the politics of fear’ pursued by the coercive apparatus of the state is demonstrated foremost in its continuity under the presidency of Lukashenko (1994 – present). Belarusian opposition figures disappeared without a trace, civil activists came under attack by the state; foreign donors and initiatives aiming to promote democracy and civil society were pushed out of the country; control over business prevented it from financing opposition; and restrictive legislation forced NGOs into closure or self-censorship. The independent European Humanities University was forced to relocate from Minsk to Vilnius in Lithuania. The regime used an array of tools against its rivals, ranging from the prohibition of anonymous access to the Internet, to threats of job losses for displays of political disloyalty. Recent criminalisation of ‘social parasitism’ in Belarus is the logical extension of these tactics. (Social parasitism has its roots in a Soviet-era legal concept of tuneyadstvo, which was active between 1936 and 1991. It was based on the socialist doctrine that every able-bodied person had an obligation to work, therefore unemployment was seen as a crime against the state). A further example of the use of the strategy of ‘the politics of fear’ can be found in the use of provocateurs in opposition rallies in which subsequent arrests have borne fruit for the regime. Unlike post-Soviet states where mass protests were an issue, Belarus remains an island of authoritarian stability, while the opposition is discredited, disintegrated and disabled. The lack of viable alternatives strengthened Lukashenko's position and has helped preserve his power.

In the early 2000s the Russian authoritarian regime demonstrated low levels of repression. Annual economic growth contributed to the overall rise in a feeling of wellbeing and consequently led to a major increase in loyalty towards the leadership. The Kremlin was able to diminish manifestations of public discontent and co-opt elites. Until 2011, the scope of mass political and social protests in Russia remained relatively low and was not perceived as dangerous. Repression was targeted and included personal harassment of a small number of participants in protest actions. Dissenting representatives of Russia’s establishment were not persecuted but rather discredited and isolated; independent media, NGOs and activists were contained and had little opportunity to inflict damage to the regime. After the global economic crisis of 2008-2009, resources for rapid economic growth in Russia were exhausted, and the prosperity-based regime’s equilibrium was shaken. The rigged outcome of the 2011 parliamentary elections triggered a wave of mass protests, which the Kremlin did not anticipate. Although the scale of protests was insufficient to challenge the regime’s survival, its demonstrative effects were alarming for Russia’s rulers. Vladimir Putin’s ‘tightening of the screws’ after his re-election in 2012 was a reaction by the Kremlin to this new threat. In May 2012, a protest rally in Moscow culminated in violent clashes between participants and the police. Arrests, imprisonments, public discrediting and systemic pressure on leaders of the opposition followed (see the cases of Alexey Navalny, Vladimir Ashurkov, Sergei Guriev, Lev Shlosberg). In February 2015, Boris Nemtsov, one of the leaders of the Russian political opposition, was shot dead near the Kremlin. His assassination occurred two days before an opposition rally, which was planned to launch a series of new protests against the regime; instead it became a march of commemoration. During the third term of Putin’s presidency,’ the politics of fear’ has become a major instrument for maintaining authoritarian equilibrium.

Newly adopted repressive legislation has established harsher punishment for the violation of the new restrictions and increased the already wide-ranging powers of the law enforcement agencies, as well as the scope of sanctions. These moves by the Kremlin are oriented towards preventing the further spread of undesirable information, draining the funding of opposition activities, and imposing tight constraints on independent activism. The new law demands that NGOs receiving foreign funding should register as ‘foreign agents’. In common with other NGOs, the Dynasty Foundation, a major private sponsor of science-related research and education programs, was labeled a ‘foreign agent’ and ultimately closed. The new law on ‘undesirable’ NGOs imposes criminal punishment on Russian individuals and organizations found to be collaborating with blacklisted foreign NGOs; after its adoption, several international donor organizations were forced to end their activities in Russia.

Not only does the Kremlin not prevent the emigration of its opponents, it assists in part in the process, rightly considering this to be an effective means of neutralizing its opponents. As a consequence, the number of political prisoners in Russia remains rather low in comparison to many authoritarian regimes: the most comprehensive list, compiled in June 2015, cites no more than fifty names. It is to be expected that the Kremlin will further prioritise repression, that its scope and intensity will increase and that new targets will be hit by ‘the politics of fear’. The use of ‘politics of fear’ has most recently became widespread among authoritarian and semi-authoritarian regimes in Azerbaijan, Venezuela and Turkey, although its effect on isolating the regimes from threats are rather mixed. In essence, ‘the politics of fear’ becomes a vicious circle: small-scale state repression encourages further application of these tools, and authoritarian regimes have a tendency to use them repeatedly, even if the risk of the regime being subverted is actually not very high.

Profile

chooseyouraxe: (Default)
Vladimir Lobaev

December 2013

S M T W T F S
12 34567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 21st, 2017 12:10 pm
Powered by Dreamwidth Studios